Будущее города

Илья Лежава

От издателя

В 1977 году в Стройиздате вышла книга советских архитекторов-градостроителей, лидеров группы НЭР Алексея Гутнова и Ильи Лежавы «Будущее города», быстро ставшая культовой. В предисловии к упомянутому труду авторы написали: «В этой книге мы пытались обрисовать будущее современного города. Это будущее в нашем представлении неразрывно связано с дальнейшим социально-экономическим и научно-техническим прогрессом, который немыслим вне социалистического общественного устройства и борьбы за построение коммунизма. Коммунизм, который становится реальностью близкого будущего, является фундаментальной основой, которая делает возможной осуществление тех гипотез развития жизненной среды человека, которые обсуждались в этой книге. Мы рассматривали в первую очередь те проблемы и те решения, которые связаны с развитием социалистического города и социалистического расселения в условиях построения коммунистического общества. Мы полагаем, что любая градостроительная стратегия, которая не исходит из социального равенства и планового развития экономики, не может быть сегодня признана продуктивной для будущего». Гутнов скончался в 1986 году, в 1991 году социалистическое общественное устройство в нашей стране приказало долго жить, коммунизм перестал быть реальностью даже самого отдаленного будущего, и Лежава, успевший, к собственной неожиданности, из советского архитектора-градостроителя превратиться в российского, занялся переосмыслением собственных идей, когда-то поражавших своей остротой, а ныне — в силу объективных причин — утративших актуальность. В 2010 году Илья Георгиевич написал статью-рассуждение о будущем города уже с позиции жителя капиталистического мегаполиса, отсылающую к книге 1977-го главным образом своим названием — «Будущее города». Она была впервые опубликована в 58-м номере журнала «Проект Россия» и вызвала живое обсуждение в архитектурных кругах Москвы. С разрешения ближайших родственников недавно почившего Ильи Лежавы — его дочерей Александры и Марии — мы публикуем эту статью в настоящем сборнике. По нашему мнению, она служит без преувеличения идеальным предисловием к разделу, посвященному фантазиям современных архитекторов и художников о городе будущего.

Будущее города

Каково будущее современных городов? Куда указывает вектор градостроительного развития? Как будет выглядеть пресловутый «город будущего»? Боятся люди отвечать на подобные вопросы. Даже те, у кого есть мысли на этот счет, стесняются ими поделиться. Настало время ответить.

Обычно «город будущего» представляют себе как совокупность чудных (два ударения), ранее невиданных зданий, в основном развивающихся ввысь. А транспорт? Ну, струнный. Ну, без вредных выхлопов. Бесшумный, малогабаритный, монорельсовый, подземный. А т.н. экология (правильнее — городская экосистема)? Главное, чтобы зелени было много, воздух был чистый, реки и озера кишели рыбой. А «социалка»? Все будет хорошо. У всех все необходимое будет: дети в «английских» школах, жена в бассейне-сауне. Человек (то есть я) присаживается на широкой террасе с суперкомпьютером. Слева и справа кадки с фикусами. Красавица в белом переднике несет на подносе завтрак, а вдалеке — поля и перелески... Поля и перелески. Что можно об этом сказать? Какой-то процент людей у нас так и живет. Уверяю вас, они не подозревают, что находятся в будущем.

Некую обобщенную, идеальную жизнь мы видели в кино. В 1930–1950-е это была профессорская квартира: рояль, Кремль в окне, занавески развеваются от ветерка, жена-хлопотунья, а он в роговых очках — физик, музыкант или писатель. Таков был идеал советского человека. Но сам профессор, побывав за границей и насмотревшись американских фильмов, видел свое будущее совсем иначе: стеклянно-бетонная вилла, бассейн, на плетеном столике поднос с бокалами мартини, а поодаль, под платанами, — черный полированный «Бьюик». Для нас это было недосягаемое будущее, а для американцев — уже прошлое.

То же и с городами. Десятилетиями силуэт Манхэттена воспринимался как «город будущего», а сами американцы скептически смотрели на небоскребные громады, предпочитая им уютные домики с садом. В мире и сейчас с ними солидарны миллионы людей. Новые города им абсолютно не нужны — достаточно тех, что есть.

Итак: у всех людей разное будущее, и мечты о будущем разные, и представления о «городе будущего» совершенно разные. Но люди упорно не хотят этого понимать. Они ищут всеобщее счастье и всеобщее будущее.

Череда европейских утопистов: Антонио Аверлино (Филарете), Томмазо Кампанелла, Этьен Кабе, Томас Мор, Роберт Оуэн, Анри Сен-Симон, Винченцо Скамоцци и многиемногие другие. Некоторые из их проектов осуществлены. Города построены, демократии созданы, а будущее все еще кажется недостижимым.

Многие искали идеальное общество в прошлом. Мечта о «золотом веке» популярна у всех народов мира. Вспомним Атлантиду Платона: ее ищут в Атлантике, в Эгейском море на острове Санторини, на дне Черного моря и даже в Южной Америке. А Кортес, явившись в Мексику, увидел ацтекский город

Теночтитлан посреди водной глади, так похожий на столицу атлантов, и недолго думая уничтожил его. Кортес Платона не читал. Идеальный город ему был не нужен. Будущее ассоциировалось у него только с грудой золота.

В России наиболее известен Николай Чернышевский, описавший некое будущее в романе «Что делать?». В 1950-е над Воробьевыми горами вознесся Университет. У меня впечатление, что он строился по сценарию «Снов Веры Павловны» господина Чернышевского: дормитории со всеми удобствами, где отдыхают юноши, отдельно, но в таких же условиях — девицы; мраморные трапезные, места общения и развлечения из полированного камня с дорогими люстрами, спортивные сооружения для развития тела и аудитории для развития духа; на стенах — портреты великих. Вокруг этого «фаланстера» — тенистые аллеи и фонтаны, где, прохаживаясь меж изящных скульптур, седовласые старцы поучают молодежь. Построили этакое чудо. Построили будущее и даже не заметили.

Когда строили ВДНХ, то создавали даже не город — мир будущего: дружные республики, и каждая имеет свой прекрасный дом; идеальные деревни, фермы, рощи, озера, полные рыбы; огромные моторы, ракеты, самолеты, грейдеры; золотые фонтаны, шикарные триумфальные арки... В те времена и московские высотки, и метро, и ВДНХ назывались стройками коммунизма. Теперь забыли не только о стройках, но и о будущем коммунизме. Построили, поиграли и сносим.

1920-е. Рабочему человеку пытаются дать будущее: дома-коммуны, обобществленный быт, зарегулированный труд. Каждому – хотя бы маленькую ячейку для жизни. И... недостижимая мечта (у Маяковского): «...белее лунного света, удобней, чем земля обетованная, это — да что говорить об этом, это — ванная». В конце 1960-х мечта 1920-х была многократно перекрыта. В Тольятти, например: отдельная квартира (10 м на человека), ванная, хорошая зарплата, детские сады и даже у многих — «Жигули». Но никто не догадывался, что живет в «городе будущего», поскольку для них оно было настоящим. А в будущем им виделись 24 м на человека и японская «Импреза».

Итак, один из парадоксов «города будущего» в том, что он никогда не будет построен. Это линия горизонта, которую невозможно достичь. Она всегда уносится вдаль и остается недосягаемой.

Но есть элементы в современном городе, которые скорее всего войдут в структуру будущих городов. Это памятники архитектуры. Например, Кремль. Он уже — часть «города будущего», поскольку повсеместно нарастает внимание к архитектуре прошлого. Но простым людям интересны не столько отдельные памятники, сколько запоминающаяся городская среда. Об этом лучше всего знают кинорежиссеры. В Голливуде построены многие километры декораций, городов прошлого.

Туристы тоже стремятся в древний Брюгге, а не отыскивают отдельные памятники фахверковой архитектуры в Брюсселе. В России, к сожалению, прошлое повсеместно утрачено. Его заменяют т. н. новоделом: Иверские ворота, Казанский собор, Царицыно и т. д.

А может, так и надо? Прекрасно понимаю, что слово «новодел» не может не вызывать отрицательную реакцию. Но миллионы людей гуляют по центру Варшавы и Гданьска, не подозревая, что это послевоенный новодел. Естественно, новодел профессиональный. Выполненный по старым строительным технологиям, на основе деталей, собранных в развалинах, и сохранившихся фотографий. Но все же новодел. А разве Петергоф не новодел? И что? Не надо было его восстанавливать? Все знают, что делал Виолле-ле-Дюк с французской готикой. Разве кому-нибудь может прийти в голову разрушить одну треть Сент-Шапель, сбить химеры с Нотр-Дама и сломать шпиль на Мон-Сен-Мишель? Артур Эванс, конечно, сильно нафантазировал, восстанавливая на острове Крит Кносский дворец, но миллионы людей узнали о минойской цивилизации только благодаря этому новоделу. Сотни замков, крепостей, соборов — фактически новодел. Думаю, ничего плохого не будет в том, что появятся новые «муляжи», которые будут служить напоминаниями о прошлом.

В городах улицы и дома никогда не станут такими, какими были в прошлом. Даже если улица XVIII века сохранилась, невозможно вернуть ее подлинность. Каждая тумба, каждый киоск, каждая витрина влияют на ее облик. Улицы меняются непрерывно — Арбат, например. Невозможно воссоздать атмосферу и фасадный дизайн его «дотрамвайного» периода. И «трамвайного» тоже нельзя. Не удастся вернуть и образ «правительственной сталинской трассы». В своем пешеходном состоянии он и то пережил несколько трансформаций. Времена «стены Цоя», брейкданса, шапок-ушанок... Арбат еще долго будет меняться и строиться, пока не превратится в неприкасаемый «антик» и не станет неизменяемым элементом «города будущего».

Мне всегда хотелось видеть в будущем памятники архитектуры совсем не такими, каковы они сейчас. Я мечтаю о пирамидах, уходящих ввысь белыми полированными гранями, которые венчают золотые навершия, сверкающие в лучах заходящего солнца. Та куча пыльных камней, которой нас заставляют наслаждаться, — жалкое подобие былого величия. Я хочу видеть Парфенон, раскрашенный в «варварские» цвета, а не омытые дождем мраморные останки. Красив был бы и полный эллипс Колизея. Надеюсь, что будут восстановлены потрясающие города Пальмира, Герасса, Апомея, Ляпис, Магма, а также более скромные — Милет, Помпеи, Приена. Наконец, хотелось бы увидеть древний Новгород во всей его деревянной неповторимости. Разве, когда мы консервируем полуразрушенные памятники, мы не мечтаем о том, что когда-то их восстановят? Это «когда-то» и есть будущее. А то, что восстановят, и станет новоделом.

Естественно, грамотно восстановить утерянное очень сложно. Нужны новые методы

научной реставрации, новые строительные технологии и многое другое. Но неужели люди, собирающиеся маневрировать среди колец Сатурна, не смогут воссоздать фрагменты ушедшей архитектуры? Надо только захотеть потратить на это средства и отказаться от культа «кокетливой недосказанности руин». Медики пытаются регенерировать утраченные людские конечности. Рано или поздно архитекторы пойдут по тому же пути. Итак — парадокс: чем древнее памятник и чем ярче образ среды, его окружавшей, тем желаннее он будет в будущем.

Еще один парадокс. В городах строится множество зданий, претендующих на то, чтобы называться «маяками» архитектуры будущего. Авторы таких «маяков» становятся популярными, получают премии, регалии, заказы. Они яростно борются с окружающей архитектурной «рутиной». Но дальше происходит нечто странное. С годами одни здания теряют свою прогрессивность и становятся рутиной, а другие неожиданно вырастают до статуса памятника. В Москве был снесен огромный, дорогой Дом политпросвещения — он не дотянул даже до своего сорокалетия. А маленький, дешевый Барселонский павильон Миса ван дер Роэ, снесенный в 1920-х за ненадобностью, оказался востребован и был неожиданно воссоздан в 1980-х. Следовательно, не всякое будущее, которое мы создаем, доживет до «настоящего будущего». Явление это совершенно не изучено, хотя очень сильно влияет на формирование наших представлений о прогрессе.

Парадоксы парадоксами, но раз уж мы затронули тему архитектуры XXI века, то нам не уйти от ответа на вопрос, куда же все-таки указывает вектор градостроительной эволюции.

Мир стремительно меняется, и это касается не только архитектуры. Энергетики ищут технологии, безвредные для земной атмосферы и природной среды. Предпринимаются попытки использовать солнце, ветер, геотепло, приливы, водород и многое другое. Наступает время экономить воду. Многомиллионный Сингапур, например, получает ее из трех источников: водохранилище, опреснение морской воды и восстановление сточных вод. Ведется серьезная работа по созданию новых технологий переработки мусора. Его используют в энергетике, строительстве и даже в производстве удобрений. Наконец, последние разработки касаются вторичного применения тепла, получаемого от работы всех городских систем.

Сейчас в мире много людей, занимающихся «городами будущего». Удивительно, что архитектурная форма этих поселений их интересует мало. «Построить можно все, что угодно», — говорят они. Главное — какое количество СО2 будет выбрасывать в атмосферу этот город, какова будет его энергетика, что произойдет с отходами, какими будут пища и вода и откуда они появятся.

Вообще-то люди всегда интересовались этими вопросами больше, чем обликом зданий. Они селились там, где были вода, пища и топливо. Они искали местность с хорошим климатом и убежищем от врагов. Но территорий, где присутствовали бы все эти жизненные ресурсы, было мало, и воду стали подводить, пищу приносить, болота осушать, стены возводить. Греки, для того, чтобы понять, хороша ли экосистема местности, где они собирались строить город, убивали пасшихся там овец и, гадая по печени, проводили фактически экотест.

Кроме ресурсов, необходимых для жизни, человек «производит» и антиресурсы. Но раньше их количество было невелико. Органические отходы сливали в реки, мусор выкидывали за стены, и все это мало влияло на экосистему. Еще в начале XX века Москву топили дровами, а Лондон — углем, улицы освещали керосином или газом. Частичная канализация не создавала проблем, а бытового мусора было мало, поскольку каждая семья старалась вести безотходное хозяйство.

В конце прошлого века ситуация резко изменилась: выросло потребление энергии, автомобили заполнили улицы, горы мусора завалили свалки, началось глобальное потепление. Пришло время подумать об экономии того, чем человек привык бесконтрольно пользоваться. Вот тут и заговорили о СО2 и минимизации ресурсопотребления.

Перед современными городами изначально не стояло подобных задач. По мере их стихийного роста обслуживающие инженерные системы постепенно усложнялись. Сейчас в Москве под землей — бесконечное переплетение неизвестно куда идущих коммуникаций. Трубы текут, подмывая почвы и отравляя воду. Энергетические системы не выдерживают растущего напряжения. Транспорт близок к коллапсу. Уверен, существующий мегаполис — не модель для будущего. Города не должны развиваться как плесень, паразитирующая на гниющей почве. Надо создавать город, все технические системы которого управлялись бы из единого центра, работали взаимосвязанно и стабильно в течение многих десятилетий. Но все это нельзя обеспечить в городе, который вечно растет и меняется.

Представьте себе: плывет по морю огромный круизный лайнер. Вечер — он весь в огнях. Внутри — атриум этажей в двенадцать, многие сотни жилых кают, офисы, оранжереи, мастерские, рестораны, танцзалы, музыкальные салоны, бассейны, массажные, фитнесклубы и т. д. Все это обслуживает единая компьютеризированная группа машин, технически очень сложная. Она не только движет эту громадину, но и работает как система жизнеобеспечения всех находящихся на борту людей — вентилирует, охлаждает, отапливает, освещает, перерабатывает отходы (в море сбрасывать нельзя), снабжает информацией и развлекает. Нечто подобное я воображаю себе в качестве прообраза автономного «города будущего».

Тенденция к автономности на лицо.Что происходило, например, с водой? Ручей — бадья с водой — водопровод — акведук... Наконец, напорный водопровод с системой очистки и доставки на любую высоту и любое расстояние. Люди стремятся в каждой жизненно важной точке пространства создать весь набор необходимых для жизни ресурсов и обеспечить избавление от «антиресурсов». Следующий шаг — интеграция и сращивание систем. Тепло, вода и отходы жизнедеятельности начинают многократно использоваться, различные процессы становятся все более безотходными. Но такие системы стабильно работают только на конечное число потребителей. Все это отнюдь не фантастика. Сложнейшие агрегаты работают в небоскребах, на кораблях, на самолетах и (особенно) на космических станциях. Система жизнеобеспечения (СЖО) — основа обитаемых объектов в космосе. Конечно, пока СЖО дóроги, и такие явления как регенерация влаги весьма непривычны. Но многое было когда-то дорого, например бензин был дороже овса. Непривычны были и электричество, и лифты, и эскалаторы, и даже дверные звонки. Эскалаторы, например, появились сто лет назад: сначала на Всемирной выставке в Париже, а затем и в универмагах — люди боялись к ним подходить и визжали от страха. В некоторых местах специально нанимали одноногого инвалида, который целый день ездил вверх и вниз, демонстрируя безопасность системы. А где-то мужчинам за проезд предлагали рюмку виски, а дам вообще не допускали. Итак, «порционность», завершенность, самодостаточность и автономность, поддержанные СЖО, — базовые свойства новых городов, «городов будущего».

Следующее свойство, в какой-то мере вытекающее из предыдущего, — плотность. Образ круизного лайнера что-то подсказывает, но все-таки это корабль. Другие образы: термитник, муравейник, крупный многофункциональный жилой комплекс. Отличие будущих кластеров — в наличии комплексов СЖО. Осуществится лозунг конструктивистов-функционалистов «Дом — машина для жилья». Только теперь это будет «Город — машина для жилья». Когда Ле Корбюзье возвел в предместье Марселя жилой блок или когда Моисей Гинзбург и Игнатий Милинис построили на Новинском бульваре, в садах бывших особняков, дом-пароход с фабриками-кухнями, прачечными, ресторанами, магазинами и детскими садами на крыше, то это и были прото-мини-кластеры грядущих эпох.

А сейчас новость! Входит в моду энергосберегающий многоэтажный дом (но что это такое, толком никто не знает). Характерно, что стремление к плотным многофункциональным жилым образованиям предполагает замкнутость всех внутренних систем. Тенденция очевидна: уйти от климатической зависимости. Исторические этапы этого процесса таковы: яранга — юрта — особняк — улица — пассаж — атриум... Перекрытая городская площадь с домами по бокам, как в Sony Center Хельмута Яна. Наконец, крытые стадионы, столь популярные сегодня во всем мире. Вспомним их предшественников: Хрустальный дворец Джозефа Пэкстона, крытые рынки, выставочные павильоны, гигантские оранжереи и т. д. А если к этому прибавить современные мегамоллы с магазинами, кинотеатрами и ресторанами, а также гигантские аэропорты с эскалаторами, траволаторами, лифтами, гостиницами и офисами, станет ясно, что «интегрированный город» будущего стремится к полной независимости от климата.

Слышу возмущенные возгласы: «Что же вы (то есть я) предлагаете? А где вечерний снежок? Где июльский дождь? Где утренний майский ветерок? Где стаи птиц, гнездящихся в городских парках?» Да, помню. Еще в 1970-х на Плющихе ранним утром надо было закрывать окна от гомона птиц (20 машин на 1000 жителей). А сейчас тишина – одни вороны каркают. Деревья с сухими вершинами. И чистого снежка давно не видно. С неба сыпется сажа от ТЭЦ. Река не замерзает. Рыбы нет (350 машин на 1000 жителей).

Если кластеры будут обладать высокой плотностью, то вокруг может сохраниться природа, не испорченная городскими миазмами. Вот тут и гулять можно вволю. Лыжи, терренкур, пение птиц, лягушки в прудах, рыбы в реках... Никогда не следует путать городскую застройку и природу. Город всегда и везде побеждает природу. Недавно был опубликован атлас, в котором сравнивались пейзажи Манхэттена до и после урбанизации. Особенно впечатляет район Таймс-сквер: вековые деревья, озера, окруженные ивами, тихие речки с бобрами, ягодные поляны. Очень поучительно. В нашем же случае: стихийный захват пригородов, застройка зеленых зон... Все это не нужно городскому образованию, спроектированному, построенному и работающему как единое целое в гармоничном взаимодействии с окружающей природой.

Размеры города могут сильно колебаться. По моим расчетам, максимально возможная численность населения будет составлять 100 тысяч человек. Городские образования таких масштабов возникнут не только потому, что СЖО рациональнее всего работает при больших мощностях, и не потому, что природа освобождается от нагрузок, но и потому, что значительное число людей смогут получать полноценное обслуживание, организовать воспитание детей и иметь активные социальные контакты, без чего невозможна городская жизнь.

Большую массу людей надо где-то поселить. Следовательно, основу кластера будут составлять жилые ячейки. Традиционные квартиры, безусловно, сохранятся, поскольку этот тип жилища очень консервативен, но появятся и другие, возможно, довольно экзотические. В Европе дети часто живут в тех же домах, что и их родители, — они снимают маленькие квартирки на мансардных этажах. Так что, видимо, небольшие студийные пространства будут пользоваться популярностью. Если для семейной квартиры окно, балкон, терраса — благо, то для студий, куда молодежь возвращается только ночью, все это не обязательно. Вспомним (в который раз) круизный лайнер. Дешевые безоконные каюты считаются вполне комфортными, учитывая множество общественных пространств, где можно работать, учиться, развлекаться и вообще — активно проводить время. Тем более что «термитники», видимо, будут иметь очень широкий корпус, и без «темных» ячеек не обойтись. Не исключено появление спальных «пеналов», на манер тех, что показаны в фильме «Пятый элемент». В этих пеналах там спали отнюдь не бомжи.

Утверждается, что город будет автономным и плотным. А как быть с передвижением людей, ведь проблема транспорта стоит сегодня острее всего? Так вот, в «термитниках» автомобильного транспорта вообще может не быть. По бесконечным залам франкфуртского аэропорта (60 млн пассажиров в год) автомобили не ездят. Вполне хватает эскалаторов, траволаторов, лифтов и электрокаров. В крайнем случае, могут появиться легкие электропоезда или монорельсы. Но при создании междугородних связей траволаторами, разумеется, не обойдешься, и хотя японцы в Йокогаме соорудили траволаторную улицу километра на полтора, тянуть ее дальше вряд ли рационально. Итак: как и где будут располагаться наши кластеры? И какое сообщение возникнет между городами? Между Москвой и Петербургом — 750 км, между Петербургом и Владивостоком — около 10 тысяч км. Вот на этих просторах они и начнут появляться, привлекая людей высоким уровнем жизни.

В последнее столетие не было недостатка в проектах разных систем расселения, расположенных вдоль скоростных трасс. Было ясно, что проще мчаться по магистрали непрерывного движения, чем стоять в городах на перекрестках. Но при средней скорости 40–60 км/ч далеко не уедешь. Кто станет жить вдали от работы, учебы, развлечений и социальных контактов? Однако прогресс стремителен. Поезда в Китае, Германии и Франции уже достигли скорости в 500 км/ч. На такой скорости полтора часа до Петербурга, двадцать часов до Владивостока, а за четыре часа можно добраться до Урала. 500 км/ч не предел. В ближайшие годы дойдем до 700 км/ч. Вдоль скоростных трасс и станут возникать города-кластеры, заводы-кластеры, университеты-кластеры, лаборатории-кластеры и развлекательные центры — кластеры. Если вспомнить наши зимы, то думаю, мало кому придет в голову мчаться на автомобиле по заснеженному шоссе вместо того, чтобы, устроившись в уютном бокс-кресле, тихо ехать в поезде с телевизором, интернетом и многоразовым питанием.

Конечно, строительство подобных городов-кластеров — дело затратное. Но сотни мелких суденышек, перевозивших людей из Финляндии в Эстонию или Швецию, заменили гигантскими паромами, и они приносят немалый доход. Поезда пришли на смену дилижансам, а самолеты и огромные аэропорты заменили корабли, ходившие через Атлантику. Я полагаю, что построить в городе шестьсот зданий под 100 м (Шанхай) дороже, чем соорудить несколько самодостаточных «термитников». Естественно, их можно строить и в существующих российских городах, снося, например, пятиэтажки. Но в этом случае трудно рассчитывать на полноценное зеленое окружение.

Наконец, попробуем представить себе, как будет выглядеть этот «муравейник»? Вот лежит человек в тени деревьев, у неспешно текущей реки, а на противоположном берегу — некая громада, этажей двадцать (но никак не небоскребы), и напоминает она, как уже говорилось, круизный лайнер, нечто приближенное к эскизам Кена Янга, органическим «архонам» Паоло Солери, «кольцевым» структурам группы НЭР или фантастическим городам из кинофильмов.

А как быть со стилем? Ведь стиль сооружений будущего всегда волновал зодчих. Весь XX век «современная» архитектура боролась с «классикой» и, как правило, побеждала, изобретая новые архитектурные формы, эффектные стройматериалы, необычную пластику поверхностей и т. п. Но в 1980-м, с появлением постмодернизма, эта борьба потеряла актуальность. Уже сейчас ценится не стиль, а качество среды. Ярлыки, которые раньше «приклеивались» к зданиям, — «это эклектично», «стиль не выдержан», «как можно сочетать модерн с неоклассикой?» и проч. — сейчас не работают. Важна не чистота стиля, а его воздействие на человека. Хорошо ли ему? Интересно ли ему? Каковы пластические особенности того места, где он живет? И наконец, идентифицирует ли он себя со средой своего обитания?

В плотных городах-кластерах интерьер будет превалировать над экстерьером. Появятся сотни пространств — высоких и низких, желтых и фиолетовых, раздражающих и успокаивающих. Из полутемных технических помещений люди будут попадать в сверкающую витринами «улицу», а оттуда — в высокие атриумы, заросшие деревьями, и дальше — на широкие балконы, нависающие над бездной. Не зазорно будет интерпретировать фрагменты популярных городских пространств из разных стран и эпох, ведь городская архитектура всегда эклектична. Надеюсь, что города-кластеры не будут выглядеть, как куски ледяного стекла, подобно современным небоскребам, — они должны активно реагировать на природные явления. Как парусник ставит паруса при хорошем ветре и убирает в шторм, так и в нашем «городе будущего» крыши, балконы, галереи и террасы будут закрываться и открываться в зависимости от погодных условий. Жизнь будет пульсировать, мерцать огнями по вечерам, сверкать экранами по праздникам, расчерчивать небо лазерными лучами по торжественным случаям. Как мы видим, описанные выше города-кластеры мало чем напоминают современные города, застроенные разновеликим жильем.

Все это лишь небольшая часть грядущей системы расселения. Новое будет появляться постепенно, шаг за шагом. Останутся старые города. Не исчезнут и сельские поселения. Будет развиваться такое уникальное российское явление, как дача. Для всех этих объектов заводами будут выпускаться агрегаты СЖО самых разных мощностей и размеров. На этой технической основе и будут «рождаться» новые города, заводы, сельские поселения, дачные образования и многое другое. Но необходимо учесть, что «город будущего» станет реальностью только в том случае, если мы уже СЕГОДНЯ озаботимся всеми перечисленными проблемами. А если не озаботимся, то отстанем, как обычно, на многие десятилетия.

Илья Лежава

Автор статьи: Илья Лежава – доктор архитектуры, участник творческой группы НЭР, заведующий кафедрой градостроительства МАРХИ, автор более 30 научных трудов в области теории архитектуры и градостроительства.
Фото: Анатолий Белов