Сергей Ткаченко: главнее всего — социально-экономическая стратегия развития

Продолжаем знакомить вас с материалами издания «Генплан-70». Напомним, что оно уже лежит на полках нашего книжного магазина.

Сегодня мы публикуем интервью Сергея Борисовича Ткаченко, руководившего Институтом Генплана Москвы с 2004 по 2011 год. При его непосредственном участии были разработаны генеральный план Москвы до 2025 года, программа высотного строительства «Новое кольцо Москвы», проекты транспортно-пересадочных узлов в Москве. Это интервью вошло в 1 том трехтомного юбилейного издания Института Генплана «Время. Идеи. Люди».

Александр Змеул: Как вы пришли в Институт? Вы же до этого работали в разных мастерских «Моспроекта».

Сергей Ткаченко: Моя творческая жизнь складывалась таким образом, что я все время делал что-то такое, за что меня увольняли с работы. Очередной раз меня уволили на Старом Гостином дворе под конец его проектирования: слишком большой авторский коллектив оказался, не нужно было столько людей. Главный архитектор Москвы Александр Викторович Кузьмин сначала отправил меня в «Моспроект-4», а потом, когда была намечена реорганизация проектных организаций, определил заместителем директора в Институт Генплана, где я при этом продолжал заниматься объемным проектированием. Год спустя, как-то в пятницу, он меня вызывает и говорит: с понедельника выйдешь директором Института Генплана. Я поулыбался — опять шутит.

Но действительно, с понедельника пришлось пересесть в другой кабинет и начать заниматься совершенно другим. Я понятия не имел, что такое генеральный план, что такое территориальное планирование. И пришлось очень быстро этому учиться, потому что я оказался среди таких столпов! Примером для меня был Ю.М. Лужков, который за год, как мне рассказывал А.В. Кузьмин, научился всей этой сложной градостроительной кухне, стал понимать эти планчики с разноцветными пятнами, цифрами. Мэр понимал: чтобы управлять городом, нужно знать, как управлять территорией. У него была замечательная память, я неоднократно это испытывал на себе: когда я ему что-то докладывал, он даже через месяц помнил, что поручал в прошлый раз, что я сделал, что я не выполнил. Это меня искренне удивляло.

— Как коллектив принял вас?

— Терпеливо. Все старались помочь, на самом деле. Посадили директора нового, чужого — значит, так надо. Но идея Александра Викторовича Кузьмина (главного архитектора Москвы в 1996–2012 годах. — Прим. ред.) состояла в чем? Градостроительство было очень оторвано от реальной застройки города. Когда, например, работая в «Моспроекте-2», я получал проекты планировки, сделанные Институтом Генплана, я мог свободно отложить их в сторону и делал по-своему. По крайней мере, «Моспроект-1» так всегда поступал. И поскольку я объемщик, Александр Викторович полагал, что мне удастся как-то соединить эти процессы. За время моего директорства что-то удалось сделать, что-то, конечно, нет. Но это сближение, чтобы не было досадного прерывания проектной линии между планировкой и объемным проектированием, все-таки произошло.

— С какими людьми вы встретились в Институте?

— Прежде всего, я очень благодарен Ростиславу Васильевичу Горбаневу (директору Института Генплана Москвы в 1988–1998 годах. — Прим. ред.). В самое сложное время Ростислав Васильевич был директором Института, он смог его сохранить от полного развала, когда не было ни заказов, ни денег, ни работы. Он пришел ко мне и стал моим первым замом. Это настолько облегчило мне процесс вхождения в градостроительство, что просто даже трудно описать. Транспортники у нас были совершенно замечательные: Юрий Васильевич Коротков, Михаил Германович Крестмейн, да и весь отдел.

Я познакомился со многими уникальными специалистами Института, с их работой: Георгием Семеновичем Юсиным, Валерием Яковлевичем Беккером, Аллой Григорьевной Меламед, Людмилой Федоровной и Юлией Геннадьевной Страшновыми, Татьяной Анатольевной Бурняшевой и многими-многими другими. С некоторыми я работал раньше, как с Еленой Евгеньевной Соловьевой. Позже меня пришел в институт Александр Николаевич Колонтай — блестящий урбанист европейского уровня. Естественно, генеральный план Москвы — это Олег Артемович Баевский. Жалко, что он ушел из Института. Кстати, считаю нужным добавить, что некоторые из сотрудников Института через некоторое время перешли на работу в мою творческую мастерскую.

— Что это был за коллектив, что это было за время?

— Это было интересное время. Были собраны уникальные специалисты, разрабатывавшие различные достаточно узкие отрасли, но с глубоким знанием предмета. Потом все это соединялось в один проект. Генплан делался долго. И именно потому, что был комплексный научный подход, институт мог выпускать сбалансированные территориальные и отраслевые схемы, обеспечивая городское среднесрочное планирование.

Несмотря на давление инвесторов и городской администрации, проекты планировок были не глупыми, не плутовскими, не игнорировали судьбу окружающих кварталов, по крайней мере, тогда. И Институт действительно был единым организмом.

— Директор Института Генплана Москвы, кто он — философ, технарь, администратор?

— Всего понемногу. При мне в Институте работали 850 человек. Это много. И было безумное количество смежников. А надо, чтобы эти люди с удовольствием приходили на работу, несмотря на то, что при мне была не очень высокая зарплата. В то время была возможность подработать в юридических рамках. Наверху нашей работой, были, в основном, довольны. Не потому что мы делали только то, что они хотели — ура инвестору, давай деньги в бюджет, а именно потому, что мы могли профессионально убедить своей работой, своими выкладками, расчетами, философией, что город надо развивать так, чтобы и жители были довольны, и инвесторы получали свое, и исполнительная власть могла проводить свои программы, особо никого не уничтожая, не разрушая.

— Я считаю, что именно власть должна определить развитие города, поскольку у нее есть институты, у нее есть специалисты, она может нанять кого угодно для того, чтобы получить любой отчет и просчитать все, что надо. Жители? В одном дворе люди не могут договориться о том, чья машина должна стоять на парковке и о том, нужна нам парковка или детская площадка. И бизнес тоже — здесь работает поговорка «дай человеку 100% прибыли, и он убьет кого угодно». Мне кажется, именно жесткое властное начало — основа градостроительства.

— Правильно. Власть — на то она и власть, чтобы жестко что-то регламентировать. Поиск сбалансированности принятия градостроительных решений — это искусство власти. Город от многих факторов зависит, и от внутренних, и от внешних.

— Хотели бы вы вернуть времена, когда мэры городов вызывают к себе специалистов Генерального плана и говорят: расскажи мне, как будет развиваться город или — нужно сделать вот это, что ты посоветуешь, или — мы сделали вот это, покритикуй. Одно дело, когда политик декларирует какие-то цели, другое дело — когда специалист, когда эксперт доказывает это на уровне расчетов.

Никита Сергеевич Хрущев, человек, скромно скажем, без высшего образования, обладал стремлением к самообучению, к самопросвещению и к познанию всего, чем он управляет. Например, когда строился Дворец Съездов в Кремле, там проектировщики сидели на объекте, он прибегал часто на стройплощадку, приходил к ним, смотрел, что они делают, залезал в котлован. Первое лицо государства. Ему это было интересно, и он мог оценить уровень тех, в данном случае, архитекторов, градостроителей, с которыми он общался не только в котловане, а и вообще. И это видно по его решениям, это видно по его выступлениям и так далее. Брежневу же было все равно. Но, благодаря этому, при нем продолжалась та градостроительная политика, которая началась при Хрущеве. Фактически генеральный план 1971 года — это то, что было разработано при Хрущеве. Не повредило городу.

— По крайней мере, не повредило.

— По крайней мере, не повредило. Можно спорить сколько угодно, ошибок было безумное количество, тем не менее город достаточно планомерно развивался, и заложен был при предыдущей власти. Как и сейчас. В основном, развитие старой Москвы выполняется по тому генеральному плану, который был сделан нами. Единственное, что идет серьезное переуплотнение. Но это уже другой вопрос.

— Если город — живой организм, то, по-видимому, он подчинен каким-то своим законам, что-то принимает, а что-то не принимает, что-то приживается, что-то не приживается. Но можно наметить путь, куда мы все идем, вектор. Для этого нужен какой-то документ или серия документов, сейчас же нет генплана, который выполнял бы эту роль.

— О комплексном развитии территорий мы говорим с незапамятных времен, с 1918 года — с первых генпланов Москвы. После 1991 года наступил очередной период развития города, страны: мы вступили в свободный рынок, сначала дикий, потом многое поменялось. Первые 20 лет после 1991 года — период очередного социального эксперимента в ряду тех, что начались с 1918 года. Причем он был не менее сложный и значительный, чем переход в 1920-х годах от Российской Империи к Советской России.

Только к концу 1990-х годов мы смогли выпустить комплекс документов, которые регламентировали развитие города в новом направлении, причем было единое понимание и у исполнительной власти, и у проектировщиков — проектантов, как нас Юрий Михайлович Лужков называл, — что город надо защитить. Это была именно защита москвичей, которые попали в непривычную для советского человека обстановку свободного рынка, защита от обнищания, от голода, от тех бед, что сейчас уже забылись. Мы не помним, как люди стояли и торговали на улицах, как после социализма сразу не появилось изобилие в магазинах, транспорт с его проблемами и прочее-прочее.

Так вот эту плавность перехода от советского строя к свободному рынку мы со своей стороны обеспечивали осознанными градостроительными мероприятиями, в том числе двумя генеральными планами — 1999 года и 2010 года. На генеральном плане 2010 года научное градостроительство закончилось. Может быть, его сейчас смогут возродить мои коллеги. Надеюсь на это, но в десятилетие после 2010 года научный подход отсутствовал. Нечего поделать — так требовало время.

— 1990-е — очень интересный период в истории страны и города в частности. До этого все строительство, все развитие города подчинялось плановой экономике.

— И город тогда развивался в соответствии с генеральным планом, иногда отступая от него, не попадая. Все очень обижались, что что-то идет не по генплану, он устанавливал рамки. В советское время все было зарегламентировано, расписано до рубля, до квадратного метра, до количества мест в детских садах, школах, где, когда, в каком количестве должно возникнуть, чтобы обеспечить потребности населения и промышленности. А в начале 1990-х надо было отойти от этой жесткой зарегламентированности, ориентированной на социалистический способ производства. Я сейчас не про архитектуру, а про экономику, политэкономию. Но все градостроительство зиждется именно на этом. Градостроительства без властного сектора, без направляющего воздействия не бывает.

Сергей Борисович Ткаченко родился в 1953 году в Москве. В 1976-м с отличием окончил факультет жилищного и общественного строительства Московского архитектурного института. В 1976–1980 годах работал в «Моспроекте-1» над проектами юго-западной зоны Москвы. С 1980 года — в «Моспроекте-2», где получил практический градостроительный опыт работы в историческом центре Москвы.

В 1984–1988 годах работал в Постоянном представительстве Совета министров Латвийской ССР, вел авторский надзор на строительстве здания гостиницы в Москве. С 1988 года — основатель и руководитель творческих архитектурных проектных мастерских («СПАР», «Арка», «Натал», институт «Моспроект-5»). В 1989-м вернулся в «Моспроект-2», с 1992 до 1998 года работал начальником мастерской №15 «Моспроекта-2», продолжая работать над проектами в центре столицы. С 1998 по 2003 год совмещал должности начальника мастерской и заместителя директора МНИИП «Моспроект-4». Автор многочисленных построек в Москве, в том числе жилого дома «Патриарх», офисного комплекса «Павелецкая Плаза», «дома-яйца», третьей очереди Центра международной торговли, «Башни на набережной» в «Москве-Сити», реконструкции и реставрации Старого Гостиного двора. С 2003 года по настоящее время преподает на кафедре градостроительства в МАрхИ в должности профессора. С 2003 года возглавлял экспериментальную проектную мастерскую Института Генплана Москвы. В 2004–2011 годах — директор Института Генплана Москвы. При его непосредственном участии были разработаны генеральный план Москвы до 2025 года, программа высотного строительства «Новое кольцо Москвы» (2004–2009), проекты транспортно-пересадочных узлов в Москве (2004–2009). В 2014–2015 годах — главный архитектор города Калуги.

— То есть генеральный план — это не только план территориального развития, это и план социально-экономического развития. И что на чем базируется, что главнее — это еще вопрос.

— Главнее всего — социально-экономическая стратегия развития. В постсоветской Москве ее нет и не было. К сожалению или к счастью — не знаю. Поэтому генеральный план и 1999 года, и тот, которым при мне Институт занимался, 2010 года, фактически подменили собой стратегию социально-экономического развития. Ведь генеральная стратегия развития города — это то, куда и как мы идем к этому капитализму. Мы в своих генплановских документах объединили все, что касалось социально-экономической стратегии, прежде всего, это привязка ее к территории, к земле. Этим отличаются генпланы Москвы от генпланов других городов, где все разделено.

— Как сложилась судьба последнего советского генплана?

— Случился апрельский пленум (апрельский Пленум ЦК КПСС 1985 года. — Прим. ред.), сменилась власть в стране — политическая власть. Мы с вами хорошо теперь знаем, что это были последние 5–6 лет советской власти, тем не менее вся идеология и экономика были настроены на социалистический способ производства. И он же отражался в нашем московском генеральном плане, который готовили заранее, почти 10 лет. Причем генеральный план был замечательный. Как и генплан 1971 года, он разрабатывался вместе с областью.

Подвел как раз этот социалистический способ производства, и поэтому даже ТЭО не прошло раз, другой через экспертизу. В 1987 году попробовали провести конкурс на эскиз-идею, как это делалось в 1932 году, в 1963-м, 1966-м. Замечательный был конкурс, очень подробный. В итоге генплан был выпущен к 1989 году, хотя всем было понятно, что он уже в прошлом. И невзирая на это два наших института, московский и областной, практически по собственной инициативе, в отсутствие финансирования, к 1992 году сформулировали в документах территориального планирования понимание, какой должен быть вектор развития при новом строе. «Основные направления градостроительного развития Москвы и Московской области на период до 2010 года», выпущенные в 1992 году и утвержденные сначала Москвой, потом и Московской областью, стали фактически полуофициальным документом, по которому город хоть как-то мог развиваться до 1999 года.

— Это единственный случай, когда Москва и область подписали такого уровня документ.

— Тогда дружно это сделали с разбежкой меньше чем в год. А вот генеральный план 1999 года утвердили сначала только Постановлением Правительства Москвы. А областью — лишь в 2005 году. Это было смешно так как город уже столько лет жил по этому генплану, и вот: «Давайте, мы вам согласуем». Согласовали. В 2010 году произошла принципиальная смена власти, которая сказала: этого генплана нет и быть не должно, он нам не нужен, мы пойдем другим путем. Поэтому та шестилетняя разбежка на генплане 1999 года, который только в 2005-м стал легитимным в соответствии с федеральным законодательством, — это довольно интересный исторический курьез. Это не остановило развитие ни Москвы, ни Московской области, которая воспользовалась ситуацией и «села» на инфраструктуру Москвы со стороны МКАД.

— Только в 1931 году Москва получила статус города, у нее появилось свое руководство, а до этого это была Московская губерния, а потом область развивали отдельно, город — отдельно. И вот относительно недавно значительная часть территории от Московской области отходит Москве. Почему не всю область забрали?

— Потому что это изъятие не имеет отношения к развитию города. Это нормальный девелоперский проект. В 1815 году шла битва при Ватерлоо. Все биржи мира были в напряжении — чем все это закончится, кто победит, Коалиция или Наполеон. И о победе Коалиции первым узнал банкир Ротшильд. Он правильно купил и продал акции и в один момент стал самым богатым банкиром в мире. То же самое произошло в 2011 году в Москве. Спустя некоторое время, когда момент подорожания земли прошел, все успокоились. Да, там надо осваивать транспорт, метро, еще что-то. Многое стало развиваться в 20-километровой зоне.

Но вся остальная территория пока отложена на светлое будущее. И тут же, отряхнув пыль с нашего генплана и сняв проклятие, которым он был покрыт в октябре 2010 года, власти стали действовать по нему, поставив коэффициент 3,3 к тем объемам жилищного строительства, которое мы наметили в этом самом генплане. Я провел довольно интересный анализ положений генерального плана 2010 года и то, как он реализовывался в последующее время. И самому стало удивительно, что порядка 90 % — это просто развитие нашего «лужковского» генерального плана, за исключением Новой Москвы.

О чем это говорит? О том, что, когда мы — градостроители, архитекторы, начинаем проектировать весьма долгосрочное, нереально долгосрочное, как метро, которое всегда проектировали на 50 лет вперед, только никому не говорили, — тогда проект становится востребованным через много лет. И это радует. Кстати, основное обвинение со стороны Сергея Семеновича Собянина было в том, что мы не предусмотрели тот самый рост численности, который произошел в реальности. Это происходило и в советское время, но не в такой степени. Москва в этом смысле всегда будет опережать, тем более в свободном рынке, тем более в той социально-экономической атмосфере, которая существует в стране, потому что действительно, дай волю и финансовые возможности, и 90 % населения переберется в Москву.

— Концентрация Москвы, переход на принципы плотного города, освоение каждого клочка земли, уплотнение инфраструктуры, уплотнение сервисов — это судьба Москвы?

— Конечно. Как любого мегаполиса, который развивается. Так что это неизбежно. Другое дело, что во всем мире в исторических городах существуют некие регламенты и не возникает высотной застройки в исторических зонах. А у нас это можно. Ну, можно — значит, можно. Значит, через какие-то 50 лет она тоже станет исторической.

— Мы говорили, что город — живой организм, но как тогда предусмотреть его поведение в генплане?

— Мы всегда действовали исходя из того, что средств не очень много, и пытались предложить самые оптимальные сценарии. В развитие генерального плана делались отраслевые и территориальные среднесрочные схемы, которые определяли деятельность департаментов и префектур на определенный период. Потом они перевыпускались заново, корректировались. Вот эту советскую плановость, которой всегда восхищались наши западные «вероятные противники», мы пытались поставить во главу собственной работы, градостроительной в данном случае, на новом этапе развития страны, государства, общества и это оказалось правильным. Учение наше оказалось всесильным, потому что оно верно. И даже Сергей Семенович Собянин признал через какое-то время, что генеральный план 2010 года — это полезный документ.

— Большое спасибо. Может быть, вы что-то хотели сказать от себя к 70-летию?

— При мне было 55-летие Института. И вдруг пролетело 15 лет с таким обилием исторических событий, что даже удивительно, что я в этом когда-то принимал участие. Я вынужден был уйти из Института и из Москвы, подав в отставку в 2011 году. Я не знал всех 850 человек, работавших в Институте, по имени и отчеству — это практически невозможно. Но меня очень радует, что, когда я встречаюсь с кем-нибудь из Института, они мне улыбаются и здороваются. Они помнят, как меня зовут, а я помню их лица.

Беседовал Александр Змеул

15 мин.

Похожие